Следователь из Башкирии рассказала, что хранит в шкафу

Журналист информационного агентства «Башинформ» побеседовала с человеком, для которого работа в правоохранительных структурах стала не просто службой, а настоящим призванием. Заместитель руководителя Туймазинского межрайонного следственного отдела СК России по РБ Ригина Фаррахова прошла путь от следователя полиции до старшего офицера Следственного комитета. В подростковом возрасте она приехала из Казахстана в башкирский город Октябрьский, со школьной скамьи заинтересовалась вопросами права и юриспруденции, а сегодня руководит расследованием самых тяжких преступлений сразу в трех районах Башкирии.

— Ригина Равильевна, вы прошли путь от системы МВД до Следственного комитета. В чем принципиальная разница в подходах к расследованию между ведомствами? Что изменилось в вашей работе после перехода на должность старшего следователя в СКР по РБ, а затем замруководителя?

— Работа в МВД дала мне мощнейший опыт расследования самого разного рода преступлений. Мне поручили неочевидные случаи. Изначально, когда набираешься опыта, дают именно их. Это просто колоссальная нагрузка: 90 дел в производстве, при этом штук 60 материалов проверки, и ты должен успеть всё. Когда азарт есть — успеваешь. Потом со временем уже поручаются более сложные дела.

Когда перешла на службу в следственное управление старшим следователем, особой разницы в обязанностях не почувствовала — структура допросов едина, цель одна: установить истину и добыть доказательства. Изменилась лишь квалификация. Если раньше я занималась экономическими преступлениями, то здесь в производстве появились убийства, статьи об истязаниях и неисполнении родительских обязанностей. А назначение заместителем руководителя полгода назад добавило ответственности. Теперь я отвечаю не только за себя, но и за весь коллектив на три района — Туймазинский, Шаранский и Бакалинский. Главная сложность — распределить лавину материалов так, чтобы ничего не упустить по срокам, и вовремя подставить плечо молодому сотруднику.

— Ваша специализация охватывает диаметрально противоположные составы: от коррупционных схем и мошенничества до убийств. Как переключается этот внутренний регистр при переходе от кабинетной аналитической работы по экономическим преступлениям к осмотрам мест происшествий по тяжким насильственным статьям?

— Расследование экономических преступлений требует кропотливой аналитической работы, изучения сотен документов и бухгалтерских экспертиз. Преступления же против личности требуют оперативности, внимательности к деталям и постоянного взаимодействия с криминалистами. Переключаться помогает профессиональный опыт. Следователь должен держать в голове десятки процессов одновременно. Усидчивость тоже играет большую роль.

— Какой принцип взаимодействия внутри цепочки «следователь — оперативник — эксперт» вы считаете залогом успешного раскрытия?

— Только совместная работа. Каждый участник выполняет свою задачу, и никто не тянет одеяло на себя. Практика показывает, что именно слаженная командная работа приводит к положительным результатам. Команда подбирается по духу, люди притягиваются друг к другу. Случайных сотрудников у нас нет.

— Из последних дел, какое самое животрепещущее и жестокое?

— Одно из самых тяжелых дел последних месяцев произошло в Кандрах. Мальчик возвращался из магазина домой с продуктами, которые ему дала мама-кассир. За ним пошел 21-летний местный парень. Он напал на ребенка со спины, нанес несколько ножевых ранений, забрал пакет с едой и убежал. Ребенок в состоянии шока пробежал еще несколько метров и упал. Первый удар ножом пришелся в живот. Когда его спросили, зачем бил в спину, если мальчик уже упал, он ответил: «Чтобы наверняка».

Мы подняли записи со всех камер видеонаблюдения во дворах, проверили видеорегистраторы машин. Нашли запись из соседнего двора, где четко виден путь следования обоих. Его задержали сотрудники полиции, когда тот шел по улице. Сопротивления он не оказал, нож успел помыть. Обычный парень, семья нормальная, мама нянечкой в детском саду работает. Страшное в таких делах — реакция преступника. В данном случае обвиняемый понимает, что натворил, осознает последствия, но абсолютно не сожалеет о случившемся.  

— Есть такое, что расследование каких-то дел дается тяжелее, а каких-то — легче?

— Легких дел нет. Но эмоционально всегда цепляют те, где потерпевшими являются дети. Помню первое свое дело по расследованию аварии в Октябрьском: девочка-пешеход погибла при переходе дороги. Или случай, когда отец привлекается к ответственности, потому что в салоне машины погибли его жена и трехлетний сын — двойное горе. Не переживать не получается, приходишь домой, закрываешь глаза, а перед тобой картина места происшествия. Долго переживаешь. Хотя на месте аварии ты - профессионал: нужно отработать, произвести замеры, увидеть картину целиком, понять, что способствовало совершению инцидента. 

Был случай: отец, часто находясь в алкогольном опьянении, систематически истязал дочь. Или похожая ситуация в другой семье: мама умерла, бабушка-попечительница также издевалась над внучкой: лишала ее еды, могла оставить ночевать в подъезде. В итоге девочки сами обратились в органы опеки. В первом случае подростка изъяли у нерадивого отца и передали бабушке, во втором - в другую семью. Таких случаев немного — за год два-три подобных преступления, но каждое из них выжигает изнутри. Когда прихожу домой, стараюсь не приносить эту боль семье. Никогда не обсуждаю детали резонансных дел с родными, чтобы не травмировать их. Только если случилось что-то курьезное, тогда можем посмеяться.

—  Насколько сложнее стало доказывать старые составы в условиях цифровизации? С какими новыми видами обмана граждан вы сталкиваетесь сегодня?

— Сейчас активно развивается киберпреступность. Любое преступление в сфере информационных технологий оставляет цифровой след, и наша задача — собрать эти доказательства через запросы операторам связи и банкам. Сейчас в производстве находится дело, где граждане конвертировали банковские мультибонусы в рубли и похищали их. Сумма приличная — около полумиллиона рублей. Работали в связке с подразделением МВД по киберпреступности. Сложнее стали доказываться классические должностные злоупотребления, так как фигуранты научились прятать концы в цифровых переписках, но любая подделка документа все равно имеет свой бумажный или электронный хвост.

— Было ли в вашей профессии что-то необычное, что запомнилось, как-то отразилось на вашей деятельности?

— Много разного было, но один случай в Октябрьском въелся в память. Я выходила из здания полиции и увидела толпу возле общежития. Подняла голову — девушка стоит на карнизе девятого этажа. Не помню, как я пролетела сквозь толпу, как открыла закрытую снаружи дверь на крышу, как залезла через разбитое окно. Мозг тогда отключился. Она стояла, держась одной рукой, второй прижимала телефон к уху. Все происходило так быстро и стремительно, а мне, наоборот, казалось, что время будто остановилось. Вслед за мной на крышу поднялись спасатели. Мы буквально обменялись несколькими словами, как спасать девочку, и тут зазвонил ее телефон. Она отвлеклась, хватило секунды, чтобы спасатель бросился к ней и буквально зашвырнул ее на меня. Я схватила девочку, обняла, сидела с ней на крыше, ревела вместе с ней. Только оказавшись внизу, я ее выпустила из объятий. Как выяснилось, у девочки произошла личная трагедия, психологи помогли ей преодолеть трудности. Сейчас у нее все хорошо, живет обычной жизнью. Для меня главной наградой было то, что она жива.

— Вы родились в Шымкенте (в советское время - Чимкент, прим. ред.), в Казахстане, но уже много лет служите закону в Башкортостане. Почему четверть века назад выбор пал на правоохранительную сферу, и ни разу не возникло желания сменить профессию на более спокойную?

— Интерес к профессии появился задолго до того, как я пришла в полицию. Всегда хотелось заниматься делом, которое приносит реальную пользу. Я по натуре такой человек — не могу не откликнуться на просьбу о помощи. Мне нравится моя работа. Получаешь благодарность от людей — бабушки порой приходят прямо на порог или пишут письма в министерство, здороваются на улице: «Это мой следователь!». Это подпитывает. Несмотря на сложности, понимаешь, что занимаешься важным делом.

— Форма разных ведомств хранится дома? Выбросить рука не поднимается?

— Ну а как выбросишь? Это же моя история. С милиции форма осталась, потом полиция, теперь Следственный комитет. Парадный китель, где медали и ордена, — на это руку никогда не подниму! Всё висит отдельно в шкафу. Куртки, рубашки, галстуки, юбки…

— Для ваших детей это память? Дочка примеряла форму?

— Когда дочь была маленькой, — да, примеряла. Дети и сейчас рассматривают награды, интересуются, за что. Кстати, дочь в этом году поступает в Академию Следственного комитета. Сын еще маленький, о выборе профессии ему еще рано думать.

— Получается, зарождается династия?

— Возможно. Дочь говорит: «Мама, я с папой больше положительных моментов помню, чем с тобой. Я ведь в парке, в цирке — только с папой бываю, тебя сутками дома нет». Но ее выбор пал на следствие осознанно. Наши дети, они еще сильнее нас, умнее нас. Думаю, у нее получится. Супруг тоже только рад, он всегда меня поддерживает. Надежный тыл — самое главное в нашей работе.

— Что помогает восстанавливать силы после общения с человеческим горем? 

— Восстанавливаюсь в тишине. Очень люблю пешие прогулки по лесу в наушниках. Даже если подружки зовут гулять компанией, отказываюсь — лес лечит лучше. Еще одно спасение — рисование. Я окончила художественную школу, а сейчас увлеклась нейрографикой. Это рисунки линиями в потоке, они помогают структурировать мысли и сбрасывать накопившееся напряжение. Иногда читаю специфическую литературу, например, физиогномику лица. Чтобы понимать преступника: открытость, закрытость, ложь видно по бегающим глазкам, спутанной речи. Ну и, конечно, семья. У нас традиция — вечером обязательно собираемся за ужином, и каждый рассказывает, как прошел день.